Алексей Порвин Aleksey Porvin

Les pirogues

Je lève les yeux
et je vois le ciel sur les toits
Alors je m'aperçois que je n'ai pas levé les yeux
et que j'ai vu le ciel
Je le jurerais sur ma vie
J'écris tout haut
ce que je pense tout bas
J'écris qu'un Irlandais sourit dans le brouillard
et qu'il a l'air d'un ange
rasé de frais
Je me souviens très exactement
de ma première demeure
du lait renversé
de Madame Barquet
de la longue vue
et du matin de lin
où disparut ma mère
Je parle avec des soldats
qui sont morts dans des batailles
dont nul ne connaît le nom
Je me baigne dans des rivières que je n'ai
jamais vues
Des filles de quinze ans traversent le soleil
sur des pirogues rouges
Je lève les yeux et je vois le ciel sur les arbres
Alors je m'aperçois que je n'ai pas levé les yeux
et que j'ai vu le ciel
Je le jurerais sur ma vie

Пойду к соседу, где музыка слышится,
дела домашние враз побросав –
там звук хрустящий нарезан пластинками,
внутри – скрипичная скрыта роса;

забытый век, расфасованный пачками,
лежит виниловой свалкой в шкафу:
переберу по затёртым названиям –
о, где ты, медное фа-фу-фа-фу?

Хотя такое давно и не слушаю,
к тебе спущусь – и чуть-чуть отдохну
от комнат в пятнах молчащего августа,
от кухни, съевшей свою тишину:

не отлучаясь надолго из времени,
где всё стоит на нелёгком огне,
и без присмотра сбегает шипением,
забрызгав свет в потолочном окне.

Сгодится теперь на что,
денется из шелеста куда
отсверком оглушительно-мостовым
исчёрканная вода?

Придётся ведь отразить
всё – каким бы ни было – сполна:
тьма переходит мост, и она сейчас –
разрезанная волна.

Но то, что на части тьму
режет, гулом верхним проносясь,
то и внизу, в звучании под мостом
вычёркивает всю грязь:

вода, над тобой опять
занесён автомобильный свист,
и наблюденьем, как погибает тьма,
я так же, как ты – нечист.

СТИХИ
Михаила Айзенберга
Ольги Мартыновой
Дмитрия Строцева

О СТИХАХ
Три статьи Михаила Айзенберга:
ВЕЧНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ
ЧЕРНЫЙ ЯЩИК
О читателе, теле и славе"

Об Ольге Мартыновой:
Виктор Бейлис об исследовании в стихах "О Чвирике и Чвирке"
Наталия Черных. ФРАГМЕНТЫ ДНЕВНИКА: "ВВЕДЕНСКИЙ" ОЛЬГИ МАРТЫНОВОЙ

Об Александре Миронове:
Олег Дарк. ВАЛЬС МИРОНОВА
Наталия Черных. КОНЦЕРТ ДЛЯ ГЕНИЯ ПЕРВОНАЧАЛЬНОЙ НИЩЕТЫ
Олег Юрьев. ДВА МИРОНОВА И НАОБОРОТ

О Дмитрии Строцеве:
Аркадий Штыпель о книге Дм. Строцева "Бутылки света"

АЛЬМАНАХ НКХ
Выпуск 27: Стихи Михаила Айзенберга (Москва), Евгении Извариной (Екатеринбург), Виктора Iванiва (Новосибирск), Дмитрия Строцева (Минск) и Валерия Шубинского (Петербург)

ЛЕНИНГРАДСКАЯ ХРЕСТОМАТИЯ
Осип Эмильевич Мандельштам (1891 - 1938). "Я буду метаться по табору улицы темной..." Эссе О. А. Юрьева "Мандельштам: Параллельно-перпендикулярное десятилетие".

Объявление редакции:

1. Просим учесть, что сегодняшнее, Шестьдесят Второе обновление сайта "Новая Камера хранения", по сути дела, только половина нашего зимнего обновления. К сожалению, по независящим от нас обстоятельствам, мы сейчас обновляемся реже, соответственно, материалу набирается больше. Следующее обновление последует буквально через несколько дней.

2. Пользуясь случаем, поздравляем всех авторов нашего сайта, у которых, по нашим сведениям, за последнее время вышли стихотворные книги — Ольгу Мартынову, Игоря Булатовского, Дмитрия Григорьева, Илью Кучерова, Александра Миронова и Дмитрия Строцева!

Кто берега не покидает?
Сойти бы на ребячий ледок,
но сквозь него зияет гибель
и глубина, сквозящая в бок –

а что в боку несильном, левом,
прозрачного бежит сквозняка?
И что в боку, извечно правом,
не двигается наверняка?

Да всё одно – соблазны веса:
он любит хрустнуть первым ледком
(на луже разве что, а глубже
ему не нужно – там не о том);

о, водоём, как прежде, ждущий
пришествия объёмных пальто
и курток тягостных размеров –
их не дождёшься – ты не про то.

Не говори, что склеп, там – призма
(одна из граней – Tod),
расслаивает жизнь наружу
(не стой, пойдём, пойдём!);

где частью тления не признан
лишь этот (нет, вон – тот),
кому земля не ткнётся в душу
ископанным чутьём.

Кого земля не разузнает,
доказан тот - весной,
он встал на говорливой грани,
растянутой над всем;

а грань-то, глянь, вполне сквозная;
как жаль, что не въездной,
просвет застрял у самой рани
бездушных теорем.

Словно мартовский снег
свою белизну доживаешь
до проталин сырых,
светлеющих разве что пачкой

сигаретной, пустой:
лежит, отсыревшие ветры
запуская в себя –
и славно, что стёрлось названье.

Что смотреть на неё?
Ведь рядом – другое, и тоже
нежно светится: мне
так хочется верить в подснежник.

Не дожить белизну,
она – слава небу – не время;
где темнеет земля,
там белое – длится и длится.

Ять I

В мелко-мелко битую капель
ударяя тёплым лбом,
на площадных – слышишь – на часах –
узкие бом-бом?

На пощадной звуковой дуге
будет лучше – устоять,
чтобы лишь в капель стучаться лбом,
а не в твёрдый ять.

Поясню: теперь дуга узка,
но пока что вверх и вверх
бронзой чистой в страшный блеск ведёт –
кажется, что всех.

Ять под ней донельзя затвердел –
так, что не впитать с небес
воды, вновь ударившие в лоб,
по лбу этих мест.

Убыль скворечная потеет
рогаткой в мальчишескую ладонь,
но шелестит, срываясь мелким,
полнеба застящим холодком –

так, что зажмуриться – осталось,
но шелест, не впущенный через взгляд,
силой удвоенной надавит
на каждый (после пришедший) день –

так, что какой-нибудь – не сдержит
нажима, темнеющего крылом,
даст слабину, впуская слабость,
когда-то взвившуюся наверх –

убыль, ты шла на жизнь, а ныне
победа, прихлынувшая к глазам,
смотрит на жизнь, а та – без страха –
на убыль двигается в ответ.

Рост какой измерен этим полем,
какие считаны дни?
(Мраморно-гранитные зарубки
на ветер нанесены.)

Так ли поступают люди, чтобы
в наглядность жизнь уложить,
если нет календаря и даже
линейки с циферкой «жить»?

Каждую насечку можно пальцем
погладить, чувствуя, как
хочет прибавляться к общей сумме,
плотнея волей песка,

хочет прибавляться силой грунта –
но что их мощь – пред шкалой,
той, что упразднит ненужный способ
учёта светом и мглой?

Оказывается, вот уже 10 дней как анонсирован выход* очередного номера международного литературного журнала Saint-Petersburg Review, где - помимо моих - есть стихотворения Беллы Ахмадулиной, Полины Барсковой, Бахыта Кенжеева, Дины Гатиной и многих других авторов.

Этому, понятное дело, нельзя не радоваться, если бы не одно редакторское решение, проведенное в жизнь, несмотря на мои усилия и предостережения (а решение это рождает во мне что-то вроде амбивалентности): по какой-то неизъяснимой причине мое имя выглядит как Alexie, что, если верить сайту любительских консультаций WikiAnswers.COM, помимо прочих качеств означает «дружелюбный и очень любящий».

При этом, например, имя Алексея Цветкова, также представленного в этом номере, наверное, для контраста транскрибировано как Aleksei.

Одно стихотворение из опубликованных – такое:

***

Встав спиной под загар,
отпускаешь воскресное сердце
в редкий стук о траву
заглядевшихся гусениц:

те свернулись клубком,
намотали падение, вспухнув
от удара, и спят.
Пусть им снится вязание,

петли, петли, крючки
птичьих клювов, и сброшенный свитер.
Пусть приснится и та,
что стоит загорающей,

где в июньской жаре
замещенный везением холод
в птичьем виден пути,
в скорых петлях заоблачных.

В осеннем выпуске журнала RYGA JOURNAL, названного так в честь знаменитого драматурга и прозаика George Ryga (по-русски его имя звучит как Джордж Райга) среди прочего (а прочее – замечательно! – например, Шери Беннинг) опубликованы и мои стихотворения в переводе Питера Голуба и Ники Скандиаки.

http://www.ryga.ca/journal.html

Выглядит журнал вот так:

* * *

Заточено дорожными камнями,
повисло невнимание над всем.
Отсечь, отсечь и не смотреть.

Что пройдено — лежит, зовёт пощаду;
пощада подбирает камень, чтоб
водить точилом по душе.

Ты не страшись назвать усекновеньем
движение, похожее на взмах:
иных имён не будет, нет.

И нет иных движений, кроме этих,
и кроме лба, нет прочих лобных мест:
что за народ собрался там?

Галдит и бьёт по воздуху, не зная —
помиловать ли, ведь чуть-чуть — и всё:
в ладони дрогнет острота.

Und alles schwieg…

R. M. Rilke

Райнер, ушное древо
задушено длинным телом
скрипа от их подмёток,
мёда в цветах не сыщешь.

Слышишь, в лесу шипенье
разносится языками
узкими? Видишь кольца
в мелких чешуйках речи?

Дышат одним тобою.
Исчезни, пусть ртом хватают
правильное удушье;
сами пускай подышат.

Хватка тогда ослабнет,
и в древе очнутся соки;
в листьях твоих воскреснут
верные звери.